Глава 480. Четвёртый пациент

Услышав это, все опешили, а затем разом воззрились на Чжоу Пина — выражения их лиц стали весьма красноречивыми.

Лишь закончив фразу, Чжоу Пин осознал, что только что произнёс. Он молча сомкнул губы, отвернулся в сторону, а пальцы ног в кедах от неловкости сами собой вжались в стельки...

— А с виду и не скажешь, что старший Святой Меча способен выдавать столь властные фразы... — ухмыльнулся Толстяк Байли. — К тому же звучит куда внушительнее моих.

— Старший Святой Меча, как вы до такого додумались? — озадаченно спросил Линь Цие.

Уголок рта Чжоу Пина слегка дёрнулся:

— Начитался романов... само в голову пришло.

На лицах Линь Цие и остальных отразилось внезапное озарение.

— Мне вот жутко любопытно, — моргнул Толстяк Байли. — Старший Святой Меча, вы ведь и раньше наверняка не раз выдавали нечто подобное? Есть что-нибудь особенно сокрушительное? Нам бы тоже хотелось послушать.

Чжоу Пин сосредоточенно разглядывал белые облака за иллюминатором, будто вовсе не слышал слов Толстяка Байли, лишь молча придвинулся ещё ближе к стенке салона.

Цао Юань наклонился к уху Толстяка Байли и тихо произнёс:

— Ты лучше перестань его подкалывать. Боюсь, если продолжишь, он прямо из самолёта выпрыгнет, лишь бы сбежать...

Толстяк Байли тихо кашлянул и замолчал.

В салоне снова воцарилась тишина.

Линь Цие медленно закрыл глаза, погружая сознание в психиатрическую больницу всех богов у себя в голове.

...

Линь Цие накинул белый халат и, сунув руки в карманы, пошёл по больничному двору.

— Доброе утро, главврач Линь.

Браги, который упражнялся в стихосложении на крыше, где был установлен звукоизолирующий барьер, заметив Линь Цие, отложил арфу. На его лице расцвела лучезарная улыбка, и он по-джентльменски поклонился в знак приветствия; длинные золотистые волосы шелковистыми прядями рассыпались по груди:

— Пусть ваше настроение сегодня будет прекрасным, словно утренняя роса.

Линь Цие с улыбкой кивнул:

— Доброе утро, Браги.

С тех пор как Браги начал ежедневно писать письма Идун, он окончательно вернулся к прежнему жизнерадостному и открытому состоянию; даже цвет его лица стал лучше, а прогресс лечения взлетел как на ракете, достигнув уже семидесяти одного процента — практически сравнявшись с Мерлином.

Едва Линь Цие подумал о Мерлине, как навстречу показалась фигура в тёмно-синей мантии мага.

В левой руке Мерлин держал толстенную, словно кирпич, книгу под названием «Забота о здоровье: действительно ли вы всё делаете правильно?», а в правой нёс термос, до краёв наполненный ягодами годжи. Редкие волосинки на его макушке колыхались на ветру, что выглядело весьма зябко.

— Господин главврач, — с улыбкой поприветствовал он.

— Доброе утро, господин Мерлин.

Взгляд Мерлина упал на Линь Цие, в глазах сверкнуло удивление, а затем, словно догадавшись о чём-то, он улыбнулся:

— Господин главврач, похоже, ваша ступень снова возросла. Если я не ошибаюсь, сегодня нас ждёт встреча с новым соседом.

— Вы угадали.

Линь Цие кивнул.

Услышав их разговор, Браги наверху тотчас оживился. Подхватив арфу, он легко спрыгнул с крыши и приземлился посреди двора.

— Новый сосед? — воодушевился Браги, бережно приглаживая ослепительные, словно солнце, золотые волосы. — О, какое волнующее событие! Надеюсь, этот новый сосед сумеет оценить мою музыку и поэзию, и тогда я преподнесу ему величественную и прекрасную приветственную песнь.

Линь Цие ненадолго задумался:

— ...Полагаю, вероятность невелика.

Услышав это, Мерлин слегка приподнял бровь:

— Господин главврач, судя по вашим словам, вы уже догадываетесь, кем окажется новый сосед?

— Есть догадка... Но, признаться, мне до сих пор трудно в это поверить... — тяжело вздохнул Линь Цие.

— С ним трудно сойтись? — озадаченно спросил Браги.

— ...Если предания о нём правдивы, то, пожалуй, поладить будет действительно непросто.

— Ничего страшного! Я верю, что моя музыка, преисполненная любви и всепрощения, непременно тронет его сердце! Никто не устоит перед очарованием музыки! — Браги перебрал струны, исторгнув чарующий звук. — Я уже сгораю от нетерпения поскорее встретить нового соседа!

Линь Цие окинул его странным взглядом, ничего не ответил и лишь молча зашагал к палатам на втором этаже.

Мерлин и Браги последовали за ним: им обоим тоже было весьма любопытно, кем же окажется новый сосед.

Поднявшись на второй этаж, троица увидела, что у лестницы уже стоит Никта в расшитом звёздами газовом платье; держа в руках охапку чёрной пряжи, она с мягкой улыбкой глядела на них.

— Мама, ты тоже пришла? — удивился Линь Цие.

— Мне тоже захотелось взглянуть, что за человек наш новый сосед, — с мягкой и величавой улыбкой произнесла Никта. — Раз уж все вышли его встречать, мне негоже оставаться в стороне.

Линь Цие кивнул, прошёл по коридору до двери четвёртой палаты и остановился.

Он поднял взгляд на деревянную табличку у входа, и в глазах его отразилась сложная гамма чувств.

Рисунок на табличке этой палаты был предельно прост: боевой шест.

Шест был тонким и длинным, с тёмно-красной серединой и отделанными червонным золотом концами, а по его поверхности струилось мягкое сияние...

— Шест? — Мерлин, глядя на изображение, задумался. — Божеств, сражающихся боевым шестом, вроде бы немного. Да и судя по его виду, это вряд ли бог с Запада...

Линь Цие взялся за дверную ручку и глубоко вздохнул.

За первой дверью скрывалась богиня ночи из греческой мифологии; за второй — бог магии из английских преданий; за третьей — бог поэзии и музыки вместе с богиней юности из скандинавских мифов...

Неужели за четвёртой дверью окажется...

Оружие — шест. Восточный бог.

Его личность уже не вызывала сомнений.

Линь Цие медленно повернул ручку. Внутри щёлкнул механизм, и дверь тихо отворилась.

Солнечный свет сквозь расширяющуюся щель хлынул в полумрак комнаты; снаружи четыре пары любопытных глаз устремились внутрь палаты.

Ни кровати, ни стола, ни светильников, никакой мебели вовсе. Четыре голые стены отражали солнечные лучи, а посреди палаты прямо на полу безмолвно сидела скрестив ноги фигура.

То была древняя обезьяна, на плечи которой была наброшена кашая.

Золотые узоры отражали свет, переплетаясь по ярко-красной кашае; вокруг неё струилось слабое сияние, подобное призрачному свету Будды, окутывавшему тело древней обезьяны.

Тёмно-коричневая шерсть виднелась на открытых участках тела. Веки обезьяны были опущены, скрывая глаза; на спутавшихся ресницах лежал тонкий слой пыли. Ладони были сложены перед грудью в молитвенном жесте — словно древний Будда, пребывавший здесь с незапамятных времён.

Дверь палаты распахнулась настежь.

Солнечный свет и свежий воздух хлынули в комнату, и лёгкий ветерок колыхнул край кашаи.

Но древняя обезьяна продолжала сидеть в прежней позе — сложив ладони перед грудью, точно каменное изваяние, абсолютно неподвижно.