Глава 1. «Ловец трупов»

— Эй, мелюзга, живо есть! Улю-лю-лю-лю~

Подпоясанная передником Цуй Гуйин держала в левой руке миску, в правой — половник и звала детей, мерно постукивая по краю чана с кашей.

Сидевший рядом Ли Вэйхань, который как раз набивал табаком водяную трубку, отвесил жене пинка по широкому заду и раздраженно буркнул:

— Вода в башке заплескалась? Поросят, что ли, кличешь?

Цуй Гуйин зыркнула на благоверного, со стуком опустила перед ним стопку мисок и сплюнула:

— Тьфу! Свиньи и вполовину так не буянят, да и жрут куда меньше!

На ее зов в дом гурьбой ввалились дети: семеро мальчишек и четыре девчонки. Самому старшему стукнуло шестнадцать, а младшему едва исполнилось три года.

У Ли Вэйханя с женой было четверо сыновей и дочь. Повзрослев, дети отделились и зажили своими семьями; в обычное время лишь старший сын, живший по соседству, подкидывал старикам трехлетних близнецов.

Но стоило наступить летним каникулам, как все остальные словно сговорились — то ли ради собственного удобства, то ли считая, что не урвать от родителей своего — себе в убыток, — и сбагрили свое потомство в родительский дом.

Раз уж взяли детей старшего, другим отказать неловко. В итоге дом мигом превратился в подобие сельской школы.

Эту сладость дома, полного детей и внуков, супруги не успели еще толком распробовать, как ларь с рисом уже грозил показать дно.

Недаром говорят: подрастающие оболтусы пустят отца по миру. И мальчишки, и девчонки как раз бурно росли и молотили все подряд. Брюхо у каждого — точно бездонная бочка: к обеду Цуй Гуйин выставляла похлебку не в кастрюлях, а в огромном глиняном чане. Но и этого не хватало — на очаге грелся еще целый котел.

Хотя супруги давно обзавелись оравой внуков, годами они были еще отнюдь не старыми. А по нынешним деревенским порядкам, покуда тебя не свалила болезнь и ты способен выйти в поле, сколько бы годков тебе ни стукнуло, рассчитывать на прокорм от детей не приходилось.

— Не толкайтесь, не рвите из рук! Что за голодные черти переродились? В очередь все, живо!

Дети подставляли плошки, а Цуй Гуйин разливала кашу.

Последним подошел десятилетний мальчик. На нем были джинсовые штаны на лямках и модные сандалии; светлая, нежная кожа и робкий вид заметно выделяли его на фоне братьев и сестер — перепачканных грязью сорванцов, вечно шмыгающих носом.

— Сяо Юаньхоу, подойди. На вот, садись сюда и кушай.

— Спасибо, бабушка.

Цуй Гуйин с улыбкой погладила мальчика по голове. Среди всей этой оравы родных внуков он был единственным внуком по дочери — впрочем, теперь уже и не считался таковым.

Мальчика звали Ли Чжуйюань. Его матерью была младшая дочь Цуй Гуйин — первая студентка университета за всю историю деревни Памяти Истока (Сыюань).

Младшая дочь поступила в столичный университет, после выпуска осталась работать в столице и сама нашла себе пару. Перед свадьбой она привезла жениха в деревню: то был вежливый, деликатный горожанин с нежной белой кожей.

Лицо его старики уже смутно помнили: в тот день перед зятем они так оробели и зажались, что не посмели толком приглядеться.

Позже дочь забеременела и родила сына. Из-за дальней дороги и вечной занятости на работе она больше в деревню не приезжала, но с тех пор, как устроилась на службу после выпуска, ни разу не пропустила ежемесячный денежный перевод родителям.

Деньги, присланные до ее замужества, Ли Вэйхань с женой бережно откладывали. Женив четверых сыновей, они стиснули зубы, но не тронули оттуда ни единого фэня. А когда дочь привела жениха в дом, Ли Вэйхань наотрез отказался от выкупа за невесту, да еще и вернул все скопленные дочерние переводы.

Они хотели бы поступить еще щедрее и добавить приданого от себя, но женитьба четырех сыновей высосала все соки: как ни затягивай пояса, больше и капли масла не выжать.

Эта мысль до сих пор отзывалась у супругов виной в груди: вернуть дочери ее же деньги означало выдать ее замуж, не дав от себя ровным счетом ничего. Настоящий позор!

Что же до денег, которые дочь присылала каждый месяц уже после замужества, их супруги тоже берегли. Сыновья, науськанные своими женами, не раз под разными предлогами пытались прибрать эту кубышку к рукам, но Ли Вэйхань всякий раз тыкал в них пальцем и с руганью прогонял.

Полмесяца назад дочь передала сына через человека в военной форме, приложив письмо и пачку денег. В письме она сообщала, что развелась, на работе грядут перемены, и она вынуждена на время оставить мальчика родителям.

Дочь также написала, что после развода сменила фамилию ребенка на свою, так что внук по дочери в одночасье стал родным внуком рода Ли.

Оказавшись в деревне, Ли Чжуйюань ни капли не чувствовал себя чужим — напротив, он мгновенно освоился и с утра до ночи увлеченно носился со своими братьями из одного конца деревни в другой.

На обед подавали бататовую кашу. Сладковатая на вкус, она совершенно не насыщала и переваривалась вмиг: пусть даже набьешь брюхо несколькими большими плошками до отказа, стоит немного побегать во дворе, как в животе снова урчит.

К тому же от бататовой каши и сушеных ломтиков батата, если есть их изо дня в день, запросто можно испортить желудок: даже когда не голоден, от одного их вида в желудке начинает подниматься кислота.

Впрочем, Ли Чжуйюаню эта еда еще не приелась. Ему нравилась атмосфера этой «большой столовой», да и разнообразные соленья и густые соленые пасты, приготовленные Цуй Гуйин, пришлись ему по вкусу.

— Бабушка, а почему мы сегодня не идем на поминки к дедушке Бородачу?

Спросил сын второго дяди по прозвищу Хуцзы, девяти лет от роду.

Цуй Гуйин щелкнула Хуцзы концом палочки по лбу и выбранила:

— Ах ты бесенок! Там поминальный стол накрывали, потому что у людей старуха-мать преставилась! Ты что, хочешь, чтобы у них поминки каждый день справляли?

Хуцзы потер ушибленный лоб и протянул:

— А почему бы и нет? Если б каждый день — как хорошо было бы!

— Какую чушь ты несешь, чертов пострел! Даже если бы они и хотели, откуда у них столько родни, чтобы умирать по очереди каждый божий день?

Ли Вэйхань с громким стуком ударил палочками по столу и прикрикнул:

— Ты, взрослая баба, какую дурь малым детям мелешь!

Цуй Гуйин и сама поняла, что сболтнула лишнего. Спорить с мужем она не стала, а лишь зачерпнула ложкой соленой пасты и положила в плошку Ли Чжуйюаня. В пасту добавляли толченый арахис и мелкие кусочки мяса — в ее ложке как раз попалось немного.

Ли Чжуйюань пару раз размешал кашу палочками: паста разошлась темными разводами, а на поверхности показались светлые мясные кусочки.

У детей глаз наметан, и для них нет ничего важнее равенства: не так обидно, если мало, как обидно, если не поровну. Хуцзы тут же завопил:

— Бабушка, я тоже хочу мяса! Такого, как в плошке у брата Юаня!

— Бабушка, и мне!

— И мне дай!

Остальные ребятишки тут же подняли гвалт.

— Пошли вон, пошли! — сердито цыкнула на них Цуй Гуйин. — Младшие несмышленые, им простительно шуметь, а вы-то, Паньхоу, Лэйхоу, Инхоу? Вы старшие братья и сестра, чего разорались? Имейте хоть каплю совести! Все, что вы сегодня жрете, куплено на деньги матери Сяо Юаньхоу! Ваши родители бабке и зернышка риса не занесли, а вы еще смеете у него кусок изо рта вырывать!

Паньцзы, Лэйцзы и Инцзы виновато потупились, а малыши лишь переглянулись со смехом — для них эта выволочка пролетела мимо ушей.

Бабушка уже не раз намекала родителям, и дети честно передавали ее слова, но отцы с матерями велели им прикидываться дурачками.

Тут восьмилетний Шитоу, сын третьего дяди, спросил:

— А Сяо Хуанъин еще там?

— Кто такая Сяо Хуанъин? — переспросила Цуй Гуйин.

Хуцзы выпалил:

— Бабушка, Сяо Хуанъин — это та, которая вчера пела и плясала у дедушки Бородача! Пела так красиво-красиво, и плясала тоже здорово!

— Вот как, — протянула Цуй Гуйин. Вчера она помогала мыть посуду на задней кухне и с ног сбилась от работы, так что времени глазеть на представление похоронной труппы у нее попросту не нашлось.

Ее муж, Ли Вэйхань, тоже не пошел: отговорился тем, что ушел на лодке, хотя на самом деле остался дома. Ему было попросту неловко показываться: в конце концов, он уже отправил Паньцзы и Лэйцзы с тремя младшими — Юанем, Хуцзы и Шитоу — на поминальный обед. Явись туда еще и взрослый, это выглядело бы верхом неприличия.

Пятеро мальчишек не просто наелись сами, но и унесли немало снеди с собой — особенно тех сытных мясных блюд, что раздавали строго по счету едоков. Ли Чжуйюань, подражая старшим братьям, оторвал кусок от расстеленной на столе красной полиэтиленовой скатерти и завернул туда еду.

Вернувшись домой, они раздали добычу младшим братьям и сестрам, которым не довелось попасть на поминальный пир; глядя, как те уплетают угощение, мальчишки чувствовали себя генералами, вернувшимися с победой.

Лэйцзы добавил:

— Поет она и правда замечательно, да и сама красавица. Она велела нам звать ее Сяо Хуанъин.

Паньцзы закивал:

— Добрая очень! И красивая, и одета нарядно... Я потом на такой жениться хочу.

Цуй Гуйин посмотрела на сидевшего рядом Ли Чжуйюаня:

— Сяо Юаньхоу, неужто правда?

— Угу, — Ли Чжуйюань отложил палочки и кивнул. — Красивая.

Сельским похоронным труппам полагалось быть на все руки мастерами: и благочинный обряд справить, и честной народ развлечь.

Во время священнодействий они облачались в даосские одеяния или буддийские кашьи, читали сутры и творили требы с благообразным, отрешенным величием даосских мудрецов.

А после полуденного поминального пира непременно устраивали эстрадное представление: песни, пляски, акробатика, фокусы — в ход шло все, на что хватало умения.

Когда же семья покойного была зажиточной и любила пустить пыль в глаза, приглашали особые похоронные труппы для вечернего представления — правда, перед началом таких действ взрослые всегда загоняли детей спать.

Сяо Хуанъин носила фамилию Сяо; ее настоящее имя было Сяо Хуанин, а «Сяо Хуанъин» (Сяо Хуанъин) служило сценическим псевдонимом. Было ей уже немало лет — за тридцать, к тому же разведена.

Петь и плясать она умела посредственно, зато знала толк в нарядах и одевалась смело, по последней моде: облегающее черное ципао с высоченным разрезом, открывавшим белые ноги, да вдобавок живая, заигрывающая манера держать публику...

Если охарактеризовать ее словом, которое для деревенских баб служило самым ядовитым ругательством и одновременно наивысшей похвалой, то этим словом было — «бесстыдство».

В те времена телевизоры в деревне стояли лишь у единиц; к счастливчикам часто набивались с табуретками, да так тесно, что яблоку негде было упасть. И пока поветрия новой моды еще не захлестнули деревню, это «бесстыдство» Сяо Хуанъин било по местным девушкам и молодухам сокрушительно, точно удар из высшего измерения.

Она не просто вынимала душу из мужиков — даже сопливые мальчишки теряли от нее голову.

В этот миг у порога главной комнаты показался силуэт. То была соседка Чжао Сымэй, давняя подруга Цуй Гуйин; в прежние годы, когда детей в доме было меньше, они на досуге любили посидеть на насыпи и перемыть косточки всей округе.

— Ты ела? — спросила Цуй Гуйин. — Садись к нам, положу ещё одну пару палочек.

Чжао Сымэй торопливо замахала руками и со смехом ответила:

— Ой, да к кому угодно я бы напросилась перекусить, только не к тебе! Погляди-ка, у вас ведь и так одна жиденькая кашица.

— От этой каши желудку легко, я как раз такую люблю. Садись давай, налью пиалу! Сколько в чане с рисом по донышку ни скреби, неужто на тебя одной чашки не наскребётся?

— Ладно, ладно, я уже поела. Слушай, а ты знаешь, что только что старший из похоронной труппы притащил своих людей к Бородачу скандалить? Говорят, перебили посуду, чуть до драки не дошло!

Услышав это, Цуй Гуйин тут же подхватила пиалу с палочками, поднялась и, загребая кашу в рот, засеменила к порогу:

— А что стряслось? Бородач не расплатился с ними сполна?

— Да нет, дело не в деньгах за выступление. Из труппы человек пропал.

— Чего? Человек пропал? — Цуй Гуйин облизала палочки. — И кто же?

— Бабёнка одна, вертлявая да бесстыжая, от которой за версту блудом разит. Вчера задом так виляла — того и гляди, вся срамота наружу вывалится!

— Сяо Хуанъин? — подал голос Паньцзы.

Остальные ребятишки тоже навострили уши.

— Вроде бы она, та самая вертихвостка, — злорадно усмехнулась Чжао Сымэй.

— Да как же она пропала-то? Нашли хоть? — спросила Цуй Гуйин.

— Говорят, кто-то видел, как вчера вечером эта потаскушка из труппы юркнула с младшим сыном Бородача в рощицу у реки. А после к своим так и не вернулась! Вот труппа и заявилась к ним требовать человека.

— А сынок Бородача что?

— Сам-то дома сидит, да только в отказ идёт: знать, мол, ничего не знаю, не было такого! Вот только полдеревни видело, как он с этой вертихвосткой в рощу шастал.

— А девка-то где?

— Да кто ж её знает! Сгинула — и след простыл. Старший похоронной труппы как раз за ней и пришёл, но семья старого Бородача намертво стоит на своём: в глаза, мол, девку не видели, сама эта потаскушка взбрыкнула да сбежала.

— И что теперь?

— Семья старого Бородача отвалила старшему труппы отступных, и немало так отвалила!

Цуй Гуйин тут же несколько раз похлопала Чжао Сымэй по руке и выразительно вскинула брови:

— Нечисто тут дело!

Чжао Сымэй хлопнула её по руке в ответ и вскинула подбородок:

— А то нет!

Старый Бородач раньше служил в городке заместителем начальника зернопункта — место хлебное, доходное. Хоть он теперь и на пенсии, но, если не считать младшего лоботряса, все остальные его сыновья пристроены в городке на казённые должности. В этой деревне даже семье старосты до их спеси и почёта далеко.

Так что если уж старый Бородач согласился раскошелиться, чтобы замять дело, тут точно что-то неладно!

— Деньги взял — и старший труппы ушёл?

— Ушёл.

— А человека искать не стали?

— Чёрта с два они искать станут! Труппа погрузила все свои пожитки в грузовик и укатила на следующее выступление.

— Ох беда, — покачала головой Цуй Гуйин. — Лишь бы не стряслось беды.

— Да кто знает.

— Какие же всё-таки люди фальшивые.

— И не говори.

Услышав это, Хуцзы и Шитоу вдруг завели рёв:

— У-у-у! Сяо Хуанъин! Сяо Хуанъин!

— Моя Сяо Хуанъин! Пропала Сяо Хуанъин, у-у-у!

Увидев это, Чжао Сымэй едва от смеха пузыри носом не пустила и ткнула в них пальцем:

— Погляди-ка, а твои-то внучата — настоящие упрямые вздыхатели!

Цуй Гуйин смерила её недовольным взглядом:

— А у тебя разве внучки нет? Сосватай за одного!

— Хм! — хмыкнула Чжао Сымэй и ткнула пальцем в сторону Ли Чжуйюаня: — Породниться-то можно, отчего бы и нет, только вот сосватать надо за твоего Сяо Юаньхоу! Чтобы моя Сяо Цзюаньхоу тоже уехала с ним в столицу да горя не знала.

— Пошла-пошла, раскатала губу! Нечего и мечтать о таком.

Ли Вэйхань уже поел. Бабьи пересуды его не занимали, да и вставлять своё слово было не к месту, поэтому он лишь молча взял свою водяную трубку и открыл коробок со спичками — но тот оказался пуст.

Ли Чжуйюань отложил палочки, сбегал к закутку за печью и принёс деду коробок спичек.

Ли Вэйхань коробок не взял, а лишь пододвинул чашечку трубки к внуку.

Ли Чжуйюань с улыбкой достал спичку — «чирк», «чирк», «чирк» — и, с трудом высекши огонёк, бережно прикрыл его ладошкой от сквозняка, поднося к трубке.

Ли Вэйхань с наслаждением сделал несколько затяжек, раскурил табак и расплылся в довольной улыбке.

Когда-то родная дочка тоже любила подносить ему огонёк и обещала, что, когда вырастет, станет покупать отцу сигареты в пачках.

— Фу-у, — выдохнул Ли Чжуйюань, задул спичку, бросил её на пол и старательно примял подошвой.

Паньцзы подал голос:

— Деда, поплывём после обеда на лодке рвать коробочки лотоса?

Ли Вэйхань окинул взглядом скудный стол и кивнул:

— Пусть Лэйцзы идёт с нами. Возьмите сеть, авось выловим несколько рыбин, чтобы бабка сварила уху.

Хуцзы и Шитоу, услыхав это, мигом позабыли о Сяо Хуанъин и заголосили:

— Деда, я тоже хочу! И я с вами!

Остальная малышня подхватила их крик, боясь остаться без забавы.

Ли Вэйхань строго обвёл их взглядом и прикрикнул:

— Дед вам что говорил? В реке водятся водяные обезьяны (шуйхоуцзы)! Они только и высматривают, кого бы утащить на дно да утопить себе на замену, чтобы самим на перерождение отправиться!

Дети тут же испугались и прикусили языки.

Шитоу, однако, не смирился и с обидой спросил:

— А почему старшим братьям можно?

Паньцзы и Лэйцзы были ребятами постарше, смышлёными, и тут же принялись помогать деду стращать малых:

— У меня силищи вон сколько, водяная обезьяна меня не удержит!

— А я плаваю быстрее всех, водяная обезьяна за мной не угонится!

Ли Чжуйюань ничуть не испугался. Ему тоже очень хотелось поехать, но попроситься вслух он робел, поэтому лишь опустил голову, теребя пальчики, да украдкой поглядывал на деда.

Ли Вэйхань сказал:

— Сяо Юаньхоу тоже поедет.

Хуцзы тотчас возмутился:

— Нечестно! Брат Юань всего на год старше меня!

Шитоу поддержал его:

— Вот именно! У брата Юаня сил даже меньше, чем у меня, куда ему с водяной обезьяной драться!

Ли Вэйхань неторопливо выпустил колечко дыма и выдал довод настолько неоспоримый, что даже детям оставалось лишь поверить:

— Сяо Юаньхоу приехал из дальних краёв, наши здешние водяные обезьяны его попросту не знают.

……

Дома в деревне почти сплошь строились у самой воды: парадной дверью к дороге, задней — к реке.

Когда нужно было помыть овощи или постирать бельё, стоило лишь выйти через заднюю дверь и спуститься на несколько ступеней из серого кирпича прямо к воде.

Хозяйственные люди обычно перегораживали сетью свой участок берега, устраивая загородку для уток и гусей.

Лодка семьи Ли была привязана у задней двери к хурме. Ли Вэйхань отвязал верёвку, первым ступил на борт и упёрся бамбуковым шестом, удерживая лодку на месте.

Паньцзы с удочками в охапке и Лэйцзы со свёрнутой сетью в руках один за другим запрыгнули на борт.

Ли Чжуйюаня с маленьким бамбуковым коробом за спиной Ли Вэйхань бережно подхватил за руку и пересадил в лодку.

— Все сели? Отчаливаем!

Бамбуковый шест над водой то укорачивался, то удлинялся, толкаясь о дно, и лодка плавно тронулась в путь.

Паньцзы и Лэйцзы давно привыкли к лодке и теперь вольготно развалились, наслаждаясь покоем. Ли Чжуйюань же сидел прямо, чинно выпрямив спину, и заворожённо смотрел на проплывающие мимо водоросли и порхающих над водой стрекоз.

— На, Юань, — Паньцзы протянул ему горстку жареных бобов.

Он был сыном старшего дяди и жил по соседству, поэтому частенько забегал домой стащить чего-нибудь вкусного. Мать строго-настрого наказывала ему прятать лакомства и есть в одиночку, ни с кем не делясь.

А вот мать Ли Чжуйюаня, когда отправляла сына в деревню с человеком в военной форме, передала с ним большущий мешок со всякой снедью: печеньем, мясной стружкой, фруктовыми консервами и прочими яствами. Позавчера по почте пришла ещё одна объёмистая посылка, и Цуй Гуйин заперла всё в сундук, выдавая угощения каждый день понемногу поровну на всех ребятишек.

— Спасибо, брат Паньцзы, — поблагодарил Ли Чжуйюань.

Ли Чжуйюань взял бобы и бросил один в рот. В здешних краях их называли «кулачными бобами», хотя на самом деле это были обычные кормовые бобы. Поджаренные прямо в кожуре с солью и пряностями, они были очень душистыми.

Вот только Ли Чжуйюань их не любил: бобы были слишком твёрдыми, разгрызть их стоило немалых трудов, того и гляди зуб сломаешь.

И пока у обоих старших братьев во рту непрерывно хрустело «хрусь-хрусь», Ли Чжуйюань просто держал боб во рту, словно леденец, посасывая и размягчая слюной.

— Коль нагрянет хоть тыща братишек, бродящих в пыли у дорог; коль нагрянет хоть тыща братишек, свети-ка сегодня светло! — затянул Паньцзы.

— Неправильно поёшь, — рассмеялся Лэйцзы. — Не так там поётся!

Паньцзы фыркнул:

— Подумаешь! Умеешь — так сам спой!

Лэйцзы смущённо пошевелил губами и почесал в затылке:

— Я только мотив помню...

Ли Вэйхань, толкая лодку шестом, спросил:

— Что за белиберду вы там поёте? Ни слова не разобрать.

Паньцзы ответил:

— Деда, это вчера Сяо Хуанъин пела! Сказала — шаосинская опера (юэцзюй).

— Шаосинская опера? — удивился Ли Вэйхань. — То, что ты сейчас промяукал, — шаосинская опера?

— Да нет, дедушка, — поправил Лэйцзы. — Не шаосинская опера, а юэцюй — кантонская песня, из провинции Гуандун и Гонконга!

— Вот оно что. Ну-ка спойте как следует, дед послушает.

— Да Паньцзы ни черта петь не умеет! — фыркнул Лэйцзы. — Он даже слов не запомнил, ему до вчерашней Сяо Хуанъин как до луны пешком.

По правде говоря, у Сяо Хуанъин произношение тоже было далеко от правильного. Но для здешней глубинки что чисто петь, что нет — разницы не было никакой: всё равно никто слов не понимал, главное — напустить на себя побольше важности и залихватского шика.

Паньцзы указал на Ли Чжуйюаня:

— Когда вчера Сяо Хуанъин пела, я видел, как Юань ей подпевал! Он умеет!

Ли Вэйхань окликнул:

— Сяо Юаньхоу, а ну-ка спой деду.

Ли Чжуйюань смутился:

— Я только маленький кусочек знаю.

— Спой, ну спой! — подбодрил Лэйцзы. — Юань не то что кантонские песни, он даже по-английски петь умеет!

Ли Чжуйюаню ничего не оставалось, как запеть:

— Пусть в грядущие дни тысячи песен звучат, разносясь вдалеке по моим путям; пусть в грядущие дни тысячи вечерних звёзд горят ярче сегодняшней луны...

— Я только столько помню. Мама любит эту песню и дома часто её включает.

Лэйцзы с торжеством взглянул на Паньцзы:

— Слыхал? У тебя даже слова не те были!

Паньцзы закатил глаза в ответ.

За разговорами лодка наконец выбралась на более широкое русло реки.

Паньцзы пошел помочь дедушке взять шест, Ли Вэйхань принялся распутывать сеть, попутно высматривая подходящее место, а Лэйцзы тем временем установил удочку.

Ли Чжуйюаню никаких поручений не досталось, поэтому он продолжал чинно сидеть со своим маленьким бамбуковым коробом за спиной, то наблюдая за хлопотами деда и братьев, то разглядывая речные водоросли и прыгавших по ним лягушек.

Вглядываясь в речную гладь, Ли Чжуйюань в недоумении подался вперед.

Ли Вэйхань все время приглядывал за этим «внуком» и, заметив его движение, тут же предостерег:

— Сяо Юаньхоу, сядь поглубже, не ровен час свалишься!

Ли Чжуйюань указал пальцем на речную гладь впереди и спросил:

— Деда, братцы, вон там какой-то черный ком водорослей.

— Где это? — Лэйцзы посмотрел туда, куда указывал Ли Чжуйюань. — И правда, черный ком.

— Где, где? — Паньцзы на корме держал шест и ничего не мог разглядеть, а потому сам налег на шест, направляя лодку в ту сторону.

Ли Вэйхань поначалу не придал этому значения — он был занят тем, что распутывал узлы на сети. Но когда Ли Чжуйюань и Лэйцзы принялись оживленно переговариваться, дед вскинул голову и бросил взгляд на воду. И от одного этого взгляда он замер, вытаращив глаза.

Этот черный комок — тонкие пряди расплывались, колыхались, но не распадались... Да какие же это водоросли?! Это же человеческие волосы!

Тем временем лодка благодаря стараниям Паньцзы подошла еще ближе, и под водой уже смутно проступали очертания: темный узор, белые узелковые пуговицы, изящные изгибы стана...

Ли Чжуйюань сидел, поэтому первым скрытое под водой разглядел стоявший рядом с ним Лэйцзы. Он тут же истошно завопил:

— Деда, там человек! Кто-то упал в воду! Паньцзы, правь скорее, спасать надо!

Сказками о водяных обезьянах (шуйхоуцзы) таких рослых парней было уже не испугать. Простая и добросердечная натура подсказала им, что случилась беда, и первым порывом было броситься на выручку.

— Чушь собачья!

Ли Вэйхань внезапно взревел. Этот дед, хоть и держал внуков в строгости, в душе был заботлив, но сейчас он не на шутку потерял самообладание. Под его загрубелой, потрескавшейся кожей вздулись синие жилы. Швырнув сеть на дно лодки, он бросился к корме и закричал на Паньцзы:

— Поворачивай! Поворачивай, кому говорю! Отдай шест, не смей приближаться!

Их лодка зашла сюда уже довольно давно, и никакого шума от падения в воду они не слышали. Речная гладь стояла абсолютно спокойная, без единого всплеска. Кого тут спасать?! Этот человек уже давным-давно был мертвее мертвого!

По здравому смыслу, наткнись они на обычного утопленника, это сулило бы разве что дурное предзнаменование и досаду. С чего бы старому рыбаку так паниковать?

Но Ли Вэйхань твердо знал: сейчас оставалось только одно — уносить ноги как можно скорее и дальше.

В этих краях, зажатых между рекой и морем, протоки и каналы сплетались в густую сеть, так что утопленники редкостью не были. Чуть ли не в каждой деревне или по соседству находился человек, промышлявший тем, что вылавливал мертвецов из воды.

Обычно это не считалось основным ремеслом, однако занимались им строго определенные люди. Во-первых, занятие это сулило несчастье, а во-вторых, вокруг него существовало слишком много запретов. Тот, кому секреты мастерства не достались по наследству от старых знатоков, ни за что на свете не согласился бы прикоснуться к мертвому телу.

В деревне Памяти Истока (Сыюань) тоже был свой ловец трупов по имени Ли Саньцзян. По семейному древу Ли Вэйхань приходился ему младшим родичем и должен был величать его дядей.

Детей у Ли Саньцзяна не было, а выделенный деревней земельный надел он возделывать ленился — сдавал его в аренду, лишь бы хватало зерна на пропитание.

Однако он отнюдь не бедствовал, как деревенские бездельники, перебивающиеся с хлеба на квас. Он занимался двумя промыслами: во-первых, мастерил ритуальные бумажные изделия, а во-вторых, вылавливал покойников из воды. Оба этих промысла приносили немалый доход — куда больший, чем возня в земле. Поэтому, хоть Ли Саньцзян и жил бобылем, каждый божий день у него на столе водились доброе винцо да жирное мясцо, и жизнь текла привольно и беззаботно.

В прежние годы Ли Вэйхань, чтобы помочь четырем сыновьям завести свои семьи, арендовал землю Ли Саньцзяна. Условия были настолько щедрыми, что он и впрямь остался перед родичем в долгу. Поэтому, когда дяде случалось доставать со дна тело, Ли Вэйхань непременно вызывался ему подсобить.

Правда, Ли Саньцзян никогда не пускал его в лодку и не позволял прикасаться к мертвецам — велел лишь обустраивать на берегу жертвенный стол да припасать куриную и собачью кровь. Но со временем Ли Вэйхань волей-неволей перенял от старика кое-какие тайны этого ремесла.

На профессиональном арго ловцов плавающего в воде мертвеца называли «перевёртышем» (сыдао).

Обычно утопленник, отмокнув в воде несколько дней и начав разлагаться, сам всплывает на поверхность. Из-за особенностей строения таза мужчины почти всегда всплывают лицом вниз, а женщины — лицом кверху.

В большинстве случаев Ли Саньцзян совершал положенный обряд, вытаскивал перевёртыша, взваливал на спину, относил на берег и передавал родным. Однако однажды за хмельной чаркой Ли Саньцзян со всей серьезностью признался, что есть два особых исключения, за которые он и сам браться не осмеливается.

Первый случай — когда вокруг перевёртыша закручиваются водовороты. Это означает, что поблизости находится донный провал или илистый зыбун, и лодку вместе с человеком легко может опрокинуть и затянуть в пучину.

Что же до второго, то от него даже у самого Ли Саньцзяна тряслись губы и волосы шевелились на голове...

Это когда на поверхности колышутся лишь волосы, а сам перевёртыш стоит на дне прямо, во весь рост!

В таком покойнике бушует непомерная злоба, он ушел из жизни с незакрытыми глазами и во что бы то ни стало жаждет утянуть кого-нибудь следом за собой!

Ли Вэйхань до сих пор помнил, как за столом Ли Саньцзян уставился на него налитыми кровью глазами и с леденящей душу серьезностью произнес:

— Ханьхоу, заруби себе на носу: увидишь на воде такого перевёртыша — ни о чем не думай, удирай со всех ног, как только можешь! Замешкаешься — он тебя у себя оставит!

И как после этого Ли Вэйхань мог не прийти в ужас, разглядев стоячего перевёртыша? Тем более сейчас, когда в лодке с ним сидели трое внуков!

Но снедаемый любопытством Паньцзы явно не успел уразуметь дедов приказ. Когда старик метнулся отобрать шест, парень покачнулся и неловко воткнул бамбуковый шест в ил наискось. Лодка опасно завалилась на правый борт.

Для тех, кто с малых лет привык управляться с лодкой, такой крен был пустяком: стоявший у борта Лэйцзы мгновенно присел, вцепился руками в планшир и удержал равновесие. Но у сидевшего Ли Чжуйюаня подобного опыта не было. По инерции его корпус качнуло в сторону, и он с громким всплеском бултыхнулся прямо в воду — как раз с того борта, где находился перевёртыш.

Речная вода была прозрачной, к тому же в разгар ясного дня солнце стояло высоко, и лучи щедро освещали водную толщу.

Очутившись в воде, Ли Чжуйюань поначалу инстинктивно забарахтался, но увиденное тут же повергло его в оцепенение.

Все было именно так, как сказал брат Лэйцзы: в толще воды стоял человек. И этим человеком была не кто иная, как Сяо Хуанъин — та самая певичка, о которой братья без умолку толковали сегодня за обедом!

На ней было то самое черное ципао, в котором она выступала: белые узоры, фигурные пуговицы, разрез до самой талии, а на ногах — алые туфли на высоких каблуках.

Течение мерно струилось, и под его напором ее руки ритмично покачивались, а ноги слегка двигались взад и вперед.

Создавалось полное впечатление, будто она шагает по речному дну.

Она поводила руками, покачивала бедрами, выставляла напоказ обнаженные ноги, тянула носочки, пела песню...

Даже под толщей воды она продолжала являть собою тот самый образ бесстыдной вертихвостки, которому деревенские бабы втайне завидовали и который вслух с яростью клеймили.

«Пусть в грядущие дни тысячи и тысячи песен прозвучат вдали на моем пути...»

В ушах Ли Чжуйюаня будто наяву зазвучал ее голос, выводящий слова с корявым кантонским выговором.

В такт этой песне...

Сяо Хуанъин медленно повернулась всем телом и обратила лицо к Ли Чжуйюаню.

Ее длинные волосы колыхались наискось вверх, словно раскрытый черный зонт. Белила на ее лице казались еще гуще, чем вчера, а губы пылали еще более ярким кармином.

И вдруг...

Она улыбнулась.