Глава 757. Реагент получен

Ань Цинъюй стоял в стороне; взмахнув рукой, он направил клубившийся вокруг фиолетовый туман вверх, унося запечатанную в нём моровую заразу к небесам.

Пусть Бедствие мора и лишился чувств, таящийся в чумных испарениях вирус никуда не исчез. Позволь они заразе распространиться, тяжелейшая болезнь поразила бы не только Линь Цие и остальных, но и без малого треть населения этого города.

Лучшим выходом было заключить эти испарения в оболочку, поднять на большую высоту и взрывом начисто уничтожить содержащийся в них вирус.

В то же время сидевший рядом с бесчувственным Бедствием мора дядя Кёсукэ крепко сжимал рукоять золотого клинка. Глаза его были плотно закрыты, по бледному как полотно лицу катились крупные капли пота.

Он задействовал «Око морока», создавая иллюзию для пребывающего в бессознательном состоянии Бедствия мора.

Выражение лица лежавшего перед ним на земле Бедствия мора непрестанно менялось: ярость сменялась сомнением, недоумение — ликованием...

Бедствие мора всё глубже погружался в иллюзию.

— Цинъюй, нужно ли мне сделать что-то ещё? — держа золотое копьё, с недоумением спросила Цзялань.

Ань Цинъюй бросил взгляд на тех двоих в отдалении и покачал головой:

— Нет, не нужно. Пусть они сами сведут свои счёты.

Цзялань кивнула и подняла взгляд к грозовым тучам, где громовой зверь с рёвом озирал землю, — о чём она думала, оставалось тайной.

Минута шла за минутой.

Сидевший на земле дядя Кёсукэ неудержимо задрожал — казалось, каждая мышца в его теле была напряжена до предела. Он распахнул глаза: в них вспыхнуло призрачное сияние ослепительного золота, и этот взгляд намертво впился в лежавшего перед ним Бедствие мора.

Сейчас перед ним стояла куда более сложная задача, чем просто навести морок. Тела всех вестников божьей воли подверглись модификации и представляли собой сплав плоти и механизмов. И пусть Бедствие мора был без сознания, встроенная система в его левом глазу продолжала работать, непрерывно отслеживая физическое состояние своего носителя.

Чтобы окончательно погрузить Бедствие мора в иллюзию, Кёсукэ должен был одновременно загипнотизировать и волю самого вестника, и электронную начинку в его левой глазнице.

Дядя Кёсукэ был уже на исходе сил.

И в тот миг, когда он уже готов был рухнуть от изнеможения, пребывавший в беспамятстве Бедствие мора вдруг медленно приподнялся и сел.

На его губах играла улыбка — казалось, он узрел нечто отрадное. Медленно подняв руки, он принялся перебирать пальцами в воздухе, словно что-то разминая.

Искорки тёмно-синего света проступили на его ладонях и потекли к центру, собираясь между руками. Бесчисленные патогены разбирались и перестраивались им, постепенно сгущаясь в сгусток тёмно-синей жидкости, повисший в воздухе.

Увидев это, Ань Цинъюй оживился, достал из-за пазухи пробирку, шагнул вперёд и собрал жидкость.

Тёмно-синяя жидкость колыхалась у прозрачных стенок. В глазах Ань Цинъюя мелькнул серый отблеск — он принялся анализировать свойства вещества и мгновение спустя кивнул стоявшему рядом дяде Кёсукэ:

— Это оно. Всё получилось.

От крайнего истощения и перенапряжения глаза дяди Кёсукэ налились кровью. Услышав слова Ань Цинъюя, он на миг просветлел от радости.

Но радость тут же угасла.

Золотое сияние в его глазах так и не померкло. Он медленно повернул голову к Бедствию мора, который сидел на земле с улыбкой на губах, словно очутился на небесах, и лицо Кёсукэ оледенело.

Теперь Бедствие мора потерял всякую ценность.

Дядя Кёсукэ вновь задействовал «Око морока», уводя упивающегося радостью врага в другую иллюзию...

В кошмар — жестокий, неистовый, способный в клочья растерзать и испепелить дотла всю гордость вестника божьей воли.

Улыбка застыла на лице Бедствия мора.

Затем черты его лица исказил панический ужас: казалось, он испытывал невыносимую муку.

Опираясь на клинок «Ока морока», дядя Кёсукэ, пошатываясь, поднялся на ноги. Сверкая золотыми глазами, он с ледяным равнодушием посмотрел сверху вниз на погружённого в иллюзию страданий Бедствие мора.

Он поднял руку и медленно направил остриё золотого клинка прямо в грудь вестника...

— Отправляйся в ад... — холодно произнёс дядя Кёсукэ.

В тот миг, когда остриё коснулось его плоти, Бедствие мора рывком очнулся от кошмара. Обливаясь холодным потом, он даже не успел прийти в себя, как ледяная сталь уже пронзила его сердце!

Дядя Кёсукэ сжал рукоять «Ока морока» и слегка провернул лезвие, безжалостно разрывая сердце Бедствия мора!

Следы пережитой во сне агонии ещё не сошли с лица Бедствия мора, как в следующее мгновение искра жизни в нём окончательно угасла. Округлившиеся, точно медные колокольцы, глаза в панике уставились на Кёсукэ, полные бессилия и жгучей ненависти!

Вжих—!

Дядя Кёсукэ выдернул золотой клинок и резким взмахом стряхнул с лезвия на землю алые капли. Золотое сияние в его взгляде стало угасать.

Он убил Бедствие мора.

Как только золотой блеск исчез без следа, дядя Кёсукэ покачнулся и едва не рухнул. Согнувшись пополам, он надсадно закашлялся, с каждым приступом отхаркивая сгустки крови.

— Цзялань, зашвырни его в небо, как можно выше! — не успевая проверить состояние Кёсукэ, тотчас велел Ань Цинъюй.

Цзялань без малейших колебаний шагнула вперёд, схватила Бедствие мора за ворот и изо всех сил метнула ввысь!

Тело Бедствия мора от чудовищного толчка стрелой взмыло в ночное небо. Световой ободок в его левом глазу бешено запульсировал, и через несколько секунд раздался оглушительный взрыв. Ослепительный огненный шар вновь озарил небосвод.

В бушующих отблесках пламени дядя Кёсукэ поднялся среди лужи крови, убрал «Око морока» в ножны и подошёл к Ань Цинъюю.

— Это гамма-препарат, причём доза приличная, — Ань Цинъюй протянул ему пробирку. — Если дашь его сыну, это поддержит его жизнь ещё довольно долго. А когда я полностью расшифрую и устраню его генетический дефект и создам необходимое лекарство, с этой проблемой будет покончено.

Дядя Кёсукэ принял препарат и помолчал, глядя на Ань Цинъюя со сложным чувством:

— Зачем ты так помогаешь мне?

Ань Цинъюй вскинул бровь:

— Помогая тебе, я помогаю и себе. В конце концов... так называемый эксперимент по созданию бога меня тоже крайне интересует.

Не дожидаясь, пока лицо дяди Кёсукэ переменится, юноша добавил:

— Но не волнуйся, я не настолько безумен, как вестники божьей воли. Опыты я ставлю только на себе самом, твоего сына и пальцем не трону. Максимум — возьму пару пробирок его крови.

Только услышав эти слова, дядя Кёсукэ расслабился.

— К тому же... у меня тоже есть отец, — помолчав, всё же произнёс Ань Цинъюй. — Хоть я и не могу спасти тебя, но мне по силам сохранить жизнь твоему сыну.

Всё, что я могу сделать для «отца», — лишь это.

Дядя Кёсукэ долго смотрел в глаза Ань Цинъюю, и наконец на его губах появилась слабая улыбка.

— Спасибо.

— Не за что.

Дядя Кёсукэ глубоко вздохнул, крепко сжал пробирку и развернулся в сторону одного из городских кварталов:

— Идёмте со мной. Я отведу вас... повидаться с моим сыном.