Глава 1070. Рассвело

Демоническая суть и свет Будды — две абсолютно несовместимые силы — яростно сталкивались и боролись в его теле, словно огонь и вода.

Сунь Укун опустился на одно колено, его лицо страшно исказилось под пыткой двух противоборствующих начал.

Линь Цие, стоявший позади, с потрясением наблюдал за происходящим.

Испытав на себе вселение Великого Мудреца, он прекрасно понимал, какой невыносимой мукой для души была борьба столь полярных сил. Хотя Сунь Укун уже достиг истинных плодов совершенствования и обрел невероятно могущественный божественный дух, из-за чего взаимное отторжение энергий не могло рассеять его душу, саму боль это нисколько не притупляло.

Ощущение, будто душу разрывают надвое, было способно свести с ума кого угодно.

Демоническая ци и свет Будды сплетались внутри Сунь Укуна. Стиснув зубы, он медленно поднялся с земли.

Небесный двор пал, боги Великой Ся погибли. В этом бескрайнем мире остался лишь он один. Ненависть и ярость переполняли его грудь. Какими бы необъятными ни были небеса и земля, для него оставалось лишь одно пристанище.

Его пылающие бешенством глаза неотрывно уставились на клубящийся перед ним Туман, сверкая невиданной прежде жаждой убийства и безумием.

— Туман… Клянусь, я своими глазами увижу, что ты вообще за дрянь!

Сжав в ладони Цзиньгубан, обуреваемый ужасающей аурой полудемона-полубудды, бушевавшей между небом и землей, он сделал резкий шаг вперед. Бескрайние облака взметнулись под его ногами, подхватили его тело и без малейших колебаний понесли навстречу Туману.

Миновав невидимую Стену чудес, он без следа растворился в Тумане.

Вслед за его исчезновением девять божественных стел защиты государства постепенно растаяли для взора смертных. Невидимая Стена чудес навеки встала на стражу Великой Ся, преграждая путь гибельному Туману.

В омертвелом мире остался лишь заунывный вой ветра.

Темно-красный силуэт возле тел Чжу Бацзе и Ша Уцзина, перед величественным рубежом Тумана, замер, словно изваяние.

Минута, две…

Неизвестно, сколько прошло времени, но он больше не мог сдерживать терзавшую сердце боль. С яростным глухим рыком он вонзил кулак в снег под ногами. Белые хлопья взметнулись в воздух, а на его лице, искаженном страданием и яростью, проступило глубокое бессилие.

Линь Цие стоял на коленях посреди заснеженной равнины. Перед его мысленным взором неотступно стояла картина: боги Великой Ся, подобно мотылькам, летящим на огонь, один за другим разбиваются о божественные стелы. Си Ванму, Истинный владыка Юйдин, Великий владыка Фэнду, Ян Цзянь… В ушах все еще звенели их громогласные клятвы, исполненные непреклонной решимости идти на смерть.

А в самом конце он снова увидел взгляд Сунь Укуна — слабый проблеск надежды, сменившийся отчаянием и сокрушительным крахом.

— Твою мать!.. — зарывшись руками в глубокий снег, он запрокинул голову и яростно взревел.

Проклятье!

Проклятье! Он ведь все равно ничего не мог изменить! Зачем ему нужно было видеть все это собственными глазами?!

Силуэты былого времени схлынули, словно отлив. Непроглядно-черный Туман за границей вновь обрел свой пепельно-белый цвет. Разбросанные по земле трупы мистики, тела Чжу Бацзе и Ша Уцзина, расплывшиеся под ними лужи крови — все мало-помалу рассеялось без следа.

Способность Зеркала Куньлунь воскрешать прошлое полностью исчерпала себя.

Свинцовое небо пропало, и его место заняла черная как смоль ночь.

Неизвестно, сколько минуло времени. В мире вокруг не осталось ни единого лучика света. Бескрайняя тьма укутала каждый уголок Памирского нагорья, словно бездонная, мертвая и полная отчаяния пропасть.

Линь Цие так и стоял на коленях в снегу, не замечая ничего вокруг.

Внезапно из пустоты послышался звон бесчисленных клинков. Переплетаясь с воем ледяного ветра, этот гул походил на скорбный, полный муки стон.

Линь Цие замер. В замешательстве подняв голову, он огляделся по сторонам и прижал ладонь к груди.

Он не знал, откуда доносился этот звон, но отчетливо чувствовал, что в нем бурлили те же чувства, что терзали и его самого: скорбь, горечь бессилия, ярость!

Мечи… тоже способны чувствовать?

В это мгновение Линь Цие словно осознал нечто важное. Опустив голову, он пробормотал:

— Все сущее в поднебесной наделено духовным началом. Меч же — владыка всякого оружия, и дух его глубже прочих… Лишь закалив душу намерением, позволив клинку познать чувства, заставив чувства отозваться звоном стали, выковав меч и наточив острие, можно пробудить в нем божественную искру.

Эти слова сказала ему Си Ванму. Именно ради этого она и явила ему видения минувшего.

Она позволила мечам познать чувства, дабы непреклонная решимость бесчисленных богов Великой Ся, пожертвовавших собой ради стел, напитала одухотворенные клинки, закалила их и наточила их лезвия!

Звон десятков тысяч мечей эхом отдавался в ушах Линь Цие. Он явственно ощущал душевный резонанс каждого клинка со своими чувствами. Они были не просто мечами — они были зрителями и участниками этой грандиозной трагедии.

Линь Цие даже чувствовал, что в их звоне таилась точно такая же готовность умереть, какой пылали боги Великой Ся!

«…Да защитим мы народ Великой Ся, да пребудет он в вечном мире!»

Мечи безмолвны, но их чувства глубоки, как море.

Пока Линь Цие пребывал в эмоциональном созвучии с бесчисленными древними клинками, из кружащей снежной пустоты, ступая по воздуху, вышла фигура и остановилась перед ним.

Божественное фиолетовое одеяние с золотым шитьем колыхалось на ветру. Си Ванму в золотом венце протянула руку, подняла Линь Цие с колен и ласково смахнула снежинки с его плаща. В ее прекрасных глазах, искрящихся переливами света, читалась нежность.

— Владычица-Мать… — хрипло выдавил Линь Цие.

— Не вини себя. Это история нашей Великой Ся столетней давности, ее не изменить… Ты лишь снова стал свидетелем всего, — ее голос прозвучал необычайно мягко.

На лице Линь Цие проступила горечь.

Даже зная, что все увиденное — лишь призрачные тени, для него самого это было абсолютно реально. Его скорбь, его чувство вины, его досада и ярость — все было настоящим.

Лишь пережив это лично, он по-настоящему осознал, какая сокрушительная тяжесть кроется за словами: «сокрушить собственную основу совершенствования и обратиться в стелы ради защиты государства».

Его кулаки невольно сжались.

В этот момент Си Ванму будто что-то почувствовала и повернулась к востоку.

— Линь Цие, взгляни, — негромко произнесла она.

Линь Цие поднял взгляд и увидел, как из-за заснеженных горных вершин на востоке едва заметно заструился слабый свет. Белесая полоса зари прорезала черное ночное небо, рассеивая беспросветную тьму и бездну.

— Владычица-Мать, что такое? — недоуменно спросил он.

— Рассвело, — спокойно ответила Си Ванму, глядя на утреннюю зарю. — Настало время… вернуться и нашей эпохе.

Линь Цие опешил, а затем, словно поняв смысл ее слов, снова посмотрел туда, где поднималось солнце.

Сегодня подходили к концу адские тренировки.

Наступал последний… десятый день.